Как кокаин, гашиш и морфий меняли героев украинской литературы

Протестные движения и эстетические революции в основном преподносят лозунг нового видения мира, и это новое видение, формирование иного эстетического сознания имеет не в последнюю очередь предстать благодаря применению доступных в то или иное время наркотических веществ.

Так было, в частности, и в начале ХХ века, когда модернисты-бодлеріанці увлеклись роскошью «искусственного рая», отмечает ВВС.

Украинские писатели всем этим пристально заботились. Здесь было и епатування ненавистных обывателей, и дань моде, и акцентирование разрыва с чрезмерным морализмом литературных родителей.

Кокаин

Пожалуй, наиболее последовательным и тончайшим певцом цветов зла в наркотических парадизах у нас был Максим Рыльский.

В десятые годы он принадлежал к некоему «общества поэтов-антропофагів», юных бунтарей, что исповедовали эпатаж, дендизм, сверялись в своей любви к греху и «ядовитой» красоты.

Среди киевской золотой молодежи, как свидетельствовал Рыльский уже в написанных через много десятилетий підрадянських мемуарах, модным тогда стал кокаин, который изменил ефіроманію предыдущих генераций.

На эту тему: «Рисует» кокаин и героин: автопортрет художника «под кайфом»

В каждом художественном поколении были свои предпочтения и моды: когда Теофиль Готье описывал декадентский «клуб гашишистів», то Шарль Бодлер уславлював опиумные видива. Молодой Максим Рыльский утверждался как раз в амплуа бодлеріанця: об этом свидетельствует и его ранняя автобиографическая проза. В то же время эти рассказы, которые печатались преимущественно в киевском модернистском журнале «Украинская хата», свидетельствуют и умение будущего мэтра отечественного неоклассицизма сохранять относительно модных увлечений определенную ироническую дистанцию.

Максим Рыльский. Фото: UKRINFORM

Роль, эпатажная манера поведения здесь иногда становились важнее, чем серьезные манифесты. Костюм, внешность воспринимались в соответственно ориентированном среде как часть литературной деятельности.

Опиум

В десятые годы прошлого века среди киевских «антропофагів» и их симпатиков очень популярным стал русский перевод знаменитой автобиографической книги Томаса де Квинси «Исповедь английского пожирателя опиума».

Цитатною «цветком зла» в поэзии Максима Рыльского становится «небесно-синий мак».

И опиума дым в мертвое время севера

По кельи плывет, и в тьме его встают

Лица неизвестного ясные обездвижены глаза,

И завораживают, и светят, и зовут…

Это из стихотворения «В высокой келье одиноко таинственной», уміщеного в сборнике 1926 г. «Под осенними звездами». А поэзию «Мутные воды», которая должна была входить в задуманного цикла «Яд», автор так никогда и не обнародовал.

Посвящение «Золотокосому Жени-пианисту» намекает на какое-то реальное воспоминание:

Я помню те блаженные муки —

И дороги темно-синий дым.

Я помню, как дрожащие руки

Вынимали бутылку с ядом волшебным.

Цикл должен касаться «ядовитой» опыта мятущихся молодых искателей запретных греховных наслаждений.

Во всем этом много эпатажности, желание одновременно и привлечь к себе внимание, и провести демаркационную линию между своей ґенерацією и поколением родителей, размежеваться с безнадежными філістерами, которым невиданная красота, что является в опиумном дыму, непонятная и чужая.

Конечно же, опыт расширения сознания интересовал не только поэтов. Ведь начало века стал эпохой ценностного хаоса, расшатывание всех основ и устоев, поэтому бегство от нелюбимой, тревожной и травматического реальности была особенно желанной.

Морфий

В годы нэпа, то есть в середине двадцатых, еще функционировал черный рынок реагировал на запросы потребителей. Распространители наркотиков появляются, скажем, в блестящем романе Виктора Домонтовича «Доктор Серафикус».

В интерьере ресторана в центре Киева, оформленного в восточном стиле, с султанами, полуголыми одалісками и пишновеличними павлинами, привлекали внимание немного чудесные посетители: «Между столиками кафе ходили какие-то неопределенные подозрительные лица: парни в пальто с приподнятыми воротниками и с зелеными истощенными лицами дедов и деды в длинных черных сурдутах пасторов с розовыми лицами юношей. И те, и те имели вид театральных убийц из непершорядної сцены. Они наклонялись к уху тех, что сидели за столиками, и шепотом предлагали кокаин и морфий».

Понятно, что со свертыванием нэпа и полным запретом частного бизнеса этот подпольный рынок когда и продолжал существовать, то в несоизмеримо меньших масштабах.

Источником запретных наслаждений всегда был Восток. Валерян Пидмогильный, еще один классик литературы двадцатых, считает нужным подробно рассказать о происхождении банки с гашишем, которую случайно получил его персонаж.

В «Повести без названия», что ее Пидмогильный писал уже в тридцатые в ожидании неизбежного ареста, речь идет о довольно часто тогда аналізовану ситуацию так называемого философского самоубийства.

Гашиш

Герой полностью разочарован во всех жизненных ценностях, сосуществовать с советской действительностью ему непросто. Когда погибает его брат-революционер, среди полученных в наследство вещей находит банку с непонятной надписью «Bandja». Порывшись в словарях, наследник зясував, что стал владельцем большого количества гашиша.

Когда при начале ХХ века, в пьянящей атмосфере раннего украинского модернизма, прелесть небесно-синего наркотического мака, этой символической цветки зла, заставляла забывать о горькое похмелье, то в мрачной атмосфере уже сталинских времен, герой Валеряна Пидмогильного хорошо знает о неизбежности тяжелой реакции, которой платит за волновую наслаждение.

Но готов принять страдания, чтобы иметь возможность хоть ненадолго сбежать от противной реальности. Он также уверен, что выкурив последнюю сигарету, опорожнив заветную банку, окончательно потеряет вкус к жизни.

Ритуал самоубийства у него заранее детально разработан. Повесть осталась незаконченной, потому что автора арестовали как врага народа. А «последняя сигарета» стала в таком контексте мрачной метафорой трагического межвременье.

При конце ХХ века украинская культура снова переживает большую революционную трансформацию. И в первых порадянське десятилетия интерес к запрещенным темам, сюжетам, к различным перверсиям (Юрий Андрухович даже вынес это приятное слово в заголовок своего нашумевшего романа) просто зашкаливал.

Чего только не пробовали, к примеру, герои Тараса Прохасько! Они еще и теоретизируют о преимуществах наркотического видения, о влиянии марихуаны и соревнования по «рефреймінґу канабієнзі».

Мир, воспринятый в насвітленні такого опыта, действительно совсем другой, о життєподібність и узнаваемость уже даже речь не идет. А коллекция впечатлений от действительности становится невероятно красочной и разнообразной.

Вера Агеева, Профессор Киево-Могилянской академии; опубликовано в издании ВВС

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *